Энциклопедия:
Журналист
Наталья Лосева
Медиаэксперт
Мне нравится:

— Что будет с людьми, с журналистами, если все будет автоматизироваться?

— Начнем с того, куда пойдут люди. Думаю, наиболее успешные и предприимчивые пойдут в корпорации и компании, потому что те научились сами про себя рассказывать, и это делается не руками пиарщиков — при всем уважении к пиарщикам.

Я не хочу называть журналистику контент-маркетингом. Это производство историй, только истории глубоко тематические. Они должны быть также объективны и правдивы. Хорошо рассказаны или визуализированы и т.д. Наверное, часть успешных людей пойдет туда.

Посмотрите, как происходит уберизация. С одной стороны, мы говорим про уберизацию новостей, с другой — Uber сам уходит в журналистику.

Люди не журналистского, не контентного толка — продюсеры, маркетологи — уйдут в аналогичные структуры, например, в производство. Потому что продвинуть новость сегодня — то же самое, что продвинуть носки или галстук. Примерно та же концепция. Так будет с успешными.

Что касается неуспешных... Это тот самый большой вызов.

— Кто должен делать эмоционально-информационный микс в медиа — специально обученный журналист?

— Это сложный вопрос. А самый важный, наверное, вопрос — про навыки журналиста. Что такое журналист будущего? Совершенно точно, не человек, который влюблен в себя как в произведение искусства. Это касается всех видов коммуникации. Конечно, журналист должен понимать, «зачем это все нужно», кто его аудитория... у него должен быть внутренний KPI — что я сделал, написал. Создал ли я это на нужном потребителю языке — аудиовизуальном и вербальном? Донес ли я информацию туда, где мой читатель? Была ли она услышана? Нельзя журналисту быть уверенным, что «я сделал контент, и он сейчас сыграет...»

Так было когда-то в печати — ограниченное количество источников информации, по сути, единственный институт, который отвечал за создание и донесение информации, и монополия на создание новостей.

Сейчас журналист должен быть продюсером, режиссером и драматургом. Более того, у него должен быть KPI, который оценивает аудитория. И если не на 100% отвечать, то по крайней мере понимать основные законы продвижения информации, ее восприятия и вовлечения аудитории.

Я бы разделяла работу журналиста и редактора. Потому что все-таки редактор, или медиапродюсер, называть их можно по-разному, должен отвечать за структуру потока информации, которую создает СМИ: что делать с роботами, пользователями и журналистами. В чистом виде журналист — создатель единицы информации. Он должен понимать общие законы языка, на котором сегодня говорит аудитория, и знать, как аудитория работает. Кроме того, что создал, сверстал, написал, смонтировал, журналисту нужно, наверное, предпринимать некие интеракции, чтобы этот контент продвинуть, доставить до аудитории.

Очень важно чувствовать аудиторию. Будь то персональная рассылка, блоги... или как журналист New York Times выходит в лайвстрим Facebook и ведет там какие-то колонки, диалоги. Это новые жанры. В этом смысле журналист должен быть открыт новым... даже не технологиям. Какая технология: поставить перед собой мобильный телефон и начать общение? Никакой технологии в этом нет. Это чувство информации, навыки другого разговора, другого тона.

— А что касается технологий? Должен ли журналист владеть всеми новыми технологиями?

— В прошлом году все крупные холдинги — Deutsche Welle, BBC, CNN — вкладывали огромное количество эмоциональных и технологических сил в то, чтобы весь 2016 год экспериментировать с VR. В Washington Post думали сделать серию репортажей даже не виртуальной реальности, а дополненной. Но один журналист, который этим увлекался, в своем блоге написал: «В большинстве случаев я хоть и думал сделать VR репортаж 360°, но не хватало фактуры, то есть действия нет для того, чтобы было интересно».

И мы даже не говорим о готовности аудитории. Аудитория готова два раза поиграть, а потом ей нужен такой контент — и по смыслу, и по значимости, и по тому, как сделано, — чтобы человек без жалости потратил 5–10 минут. Что очень много. Поэтому все-таки здорово, что отрасль поэкспериментировала целый год. Что-то потрогали, чему-то научились.

То же самое с дронализмом. Наверное, это подходит для суперрискованных классных репортажей в Сирии, или, не дай бог, для репортажа про разрушающий взрыв на шахте, или, как сейчас в Колумбии, про тяжелейший сход лавины, наводнение и разрушение... Но нельзя это на поток пустить, потому что тогда мы дискредитируем и нивелируем саму ценность рассказывания истории.

Скажут, к примеру: «В очередной раз дроном летали, а там целое исследование про разрушенный фасад». И хотя современность очень интересна в технологическом смысле, но надо всегда иметь критический, скептический взгляд на то, что модно. А что потом с этим будет?

— Мы подходим к моменту, когда технологии, соцсети дают платформу, все инструменты, чтобы рассказать историю — но нет людей, которые умеют это делать. Эксперименты проходят волнами, но в итоге все сводится к «расскажи историю, дай эмоцию, сопереживание, идею». Это классический журналистский навык. Нас ждет гуманитарный реванш.

— Ты прав, это не просто журналистика, а гуманитарный навык. Другое дело, что в навыке рассказывания историй мы очень конвергируемся. Во всяком случае документальное кино (не говорим про художественное), аудиоформаты, театр в какой-то степени — все это начинает не сходиться в одной точке, но продолжает быть очень близким. Сегодня в разговоре с аудиторией очень много перформанса.

И так в любой отрасли. Например, иммерсивный театр, где людей погружают внутрь действа. Вовлекают, как мы любим говорить. В общем, мы видим, что проблема примерно одинаково звучит во всех гуманитарных сферах: с одной стороны, технологии, которые расширили некий потенциал потребления у человека, а с другой — время человека мы не можем расширить.

Или опять про новости. Какая у них ценность? Быть миллиардно двадцать третьим СМИ, сообщившим результат во время Олимпиады? Это никому не нужно. А нужно рассказать историю про бегуна из Эфиопии — о том, что он с детства голодал и у него не было воды, приходилось бегать за 25 км, чтобы сделать один глоток. И вот сегодня он миллионер, и Nike бежит за ним, чтобы отдать ему миллионы. Эта история гораздо важнее очков, голов и секунд.

То же касается любых новостей. Новость, даже самая трагическая, не имеет ценности, потому что мир об этом узнал раньше тебя. Но ценность все же есть — она в обработке, в идее, в перерождении и эмоции. В интерпретации.

И еще такой момент. Мы со студентами разбирали ситуацию Питера. Они говорят: «Вы же знаете, если бы взрыв, теракт случился где-нибудь на Чукотке, в Биробиджане, он бы не дал такого резонанса, как в Питере и Москве». Конечно, мы как новостники это знаем. Так же, как 100 погибших в Ираке, к сожалению, «не весят» как два погибших в теракте в Европе. И дело не только в расстоянии, но и в каких-то обстоятельствах, в некоторой столичности. Они дают необъективную добавленную стоимость, ценность самому факту. Потому что технологически это одинаковые новости, но когда мы начинаем насыщать их эмоциями. «Я думала, что в Питере не посмеют! Добрались до Питера!» — это уже больше, чем цифры. И такое нужно уметь чувствовать и уважать: что история с терактом в Питере драматургически гораздо более важна и сильна для мира — к сожалению, это факт — чем такая же история в Ираке или в маленьком городке на востоке страны.

— На журфаках учат работать с информацией?

— Журналисты действительно должны уметь работать с информацией. Раскапывать информацию — это важно.

Что такое расследование? Некая не очевидная новость, тот самый эксклюзив, который — пусть на секунду или доли минут — примечателен только одному СМИ. И в тот момент, когда новость неочевидная, не происходит у тебя на глазах, а ты ее нашел, ты ее создал — это какая-то отдельная ценность. И вот этому надо учить журналистов. Но еще важнее сегодня учить журналистов навыкам работы по проверке информации, потому что это продукт, за которым приходят люди.

Зачем человеку проверенная информация? В данном случае речь идет как раз не об эмоциональности, а рациональности. Для того, чтобы себя обезопасить, правильно сориентироваться.

Журналистов должны учить навыкам добывания, обработки, проверки информации. И этот навык катастрофическим образом утрачивается. Почему? Потому что важны трафик и скорость.

Примечательная история. Якобы семья поехала отдыхать на юг, у них по дороге умерла бабушка. Они ее положили в морг, потом в багажник, поехали назад в Ростов и остановились пообедать в Липецке. Труп бабушки украли. То есть украли верхний багажник вместе с трупом бабушки. Более 100 российских интернет-медиа, включая большую половины первой двадцатки, рассказали эту новость. И не представили никакой второй точки зрения, не провели никакой проверки — ничего. Но потрясло меня другое — комментарии. Они были двух типов. Первый: «Какие негодяи родственники, которые так с трупом бабушки поступили». Второй: «Ха-ха, что увидели воры». И никто не усомнился в правильности информации. Но когда вышло опровержение, люди стали говорить: «Иди отсюда!» Не мешай обсуждать прекрасную историю про бабушку.

Или история, уже хрестоматийная, когда BuzzFeed после выборной кампании в Америке, взяв топ-20 фейковых и топ-20 проверенных новостей, подсчитал аудиторию тех и других. Оказалось, что аудитория фейковых новостей больше аудитории новостей проверенных. То есть — читатель сам обманываться рад. Так что первый навык журналиста — проверка информации и трезвость в работе с ней.

Второй навык — эмоция, умение быть драматургом. Тут надо вспомнить о метриках. Дочитываемость, доскроллы, вовлеченность — очень важны. К сожалению, в редакциях их недооценивают, до сих пор в лучшем случае считают клики на заметку.

Журналист должен понимать, почему человек, например, не выйдет из кинотеатра, не бросит читать книгу на второй главе и почему дойдет до конца истории. Он должен спрашивать себя: что я сделал для этого, как структурировал текст, как срежиссировал его с точки зрения добавления мультимедийных элементов, каких-то интерактивов, дал ли читателю передохнуть, чтобы дойти до конца? Как учел склонность к многозадачности? Потому что пользователь многозадачен, и нужно дать ему внутри текста такую иллюзию, чтобы он отвлекался и шел дальше. Как технологически сделал страницу, как ее адаптировал под мобайл, который сегодня больше, чем десктоп? И не просто добыл информацию и красиво изложил, но еще учел физиологию, антропологию пользователя и еще много «логий», которые позволили получить результат — не только клики на заголовок, а количество принятых решений.

Этому и нужно сегодня учить журналистов.

 

Мне нравится: